Практически у каждой пятой женщины во время УЗИ находят узелки в щитовидной железе. При этом в 15% случаев непонятно, рак это или нет. Но как это определить? До недавнего времени сомнительные узлы удаляли на всякий случай (порой с частью щитовидной железы). Ученые из Челябинска совместно с коллегами из Новосибирска изобрели метод, который позволяет выявить онкозаболевание почти со 100% точностью. Чем он схож с тестами на ковид и почему новая технология может оставить хирургов без работы, рассказал кандидат медицинских наук, врач-онколог, хирург-эндокринолог, доцент кафедры общей и детской хирургии ЮУГМУ Сергей Лукьянов в программе «Такая наука» на радио «Комсомольская правда» — Челябинск» (95,3 FM).

— Многие пациенты, особенно женщины, сталкиваются с тем, что во время УЗИ находят узелки в щитовидной железе. Это всегда очень страшно. Первая мысль: а не рак ли это? Расскажите, как происходит такая диагностика?

— В последнее время, учитывая широкое внедрение УЗИ в клиническую практику (это просто стало модой — делать себе УЗИ всего подряд), мы стали находить то, о чем раньше даже не знали. Оказалось, узлы в щитовидной железе есть чуть ли не у каждой пятой женщины на нашей планете. Когда стало понятно, что их так много, мы пересмотрели взгляды и пришли к выводу, что узлы — это норма, и вряд ли их можно считать заболеванием. Но тем не менее среди этой нормы примерно в 5% случаев действительно встречается рак.

И вот здесь-то и возникают основные трудности: для постановки диагноза «рак щитовидной железы» узел нужно удалить. А как сделать, чтобы поставить правильный диагноз, но не удалять узел? И здесь «золотым стандартом» диагностики является пункция под УЗИ-контролем с последующим цитологическим исследованием.

Казалось бы, все просто, но в этой диагностике есть один большой минус. Дело в том, что примерно 80%заключений окажутся доброкачественными, примерно5% — злокачественными. И остается 15%«серой зоны», в которую попадает что-то непонятное. У нее даже есть свой термин — «фолликулярная опухоль» или «фолликулярная неоплазия». Все дело в том, что в этой категории заключений рак встречается не более чем в трети случаев.

— То есть из этих 15% только треть — действительно рак?

— Совершенно верно. И вот до начала 2020-х годов в мире абсолютно нормальной практикой было все эти неопределенные заключения отправлять на операцию: удаляли узел либо узел с частью щитовидной железы. К чему это приводило? У трети пациентов действительно подтверждалась злокачественная опухоль. А у оставшихся двух третей операция носила чисто диагностический характер. И хорошо, если пациент после такой диагностики оставался без заместительной гормональной терапии. Но части пациентов после такой операции требовался еще и прием гормона щитовидной железы, так как вместе с узлом удалялась часть органа.

Такой порядок был изменен лишь в начале 2021 года, когда в США разработали и стали применять молекулярно-генетические панели, то есть пациентов стали направлять не на операцию, а на генетический анализ. Он показывает, есть ли мутации, которые ответственны за развитие рака щитовидной железы. Если нет, риск пропустить рак крайне низок, и можно оставлять под наблюдением.

— Расскажите о вашей разработке, которая помогает избежать этой ненужной операции?

— Американские тест-панели, можно сказать, засекречены. И, кстати, очень дорогие, они стоят 3000 долларов. Для того чтобы создать подобные тест-панели у нас, надо было начинать все с нуля. И вот наши коллеги из Новосибирска, из Сибирского отделения РАН, начали заниматься этим молекулярно-генетическим поиском. Мы подключились к ним с клинической базой, чтобывалидировать наши разработки, то есть оценить на ретроспективном архивном материале наших пациентов. Год за годом эта панель модифицировалась. Сейчас мы подошли к международному стандарту — панель может пропускать не более 5% раков. Можно сказать, продукт уже практически готов.

— То есть получается, что вы вместе с коллегами из Новосибирска разработали свой, отечественный молекулярно-генетический тест? Как он работает?

— Помните, как диагностировали ковид? Брали мазок со слизистых, относили его в ПЦР-лабораторию, и там проводили, по сути дела, генетический анализ, когда определяли наличие РНК вируса COVID-19. Здесь примерно то же самое, только в разы сложнее. У человека взяли пункцию, отнесли в генетическую лабораторию и с помощью ПЦР-анализатора определяют генетические мутации. Затемданные загружаются в программу, которая с определенной вероятностью говорит, есть рак или нет.

— Насколько большая у вас команда?

— Стандарты медицинских исследований международного качества включают несколько этапов. Во-первых, исследование должно быть многоцентровым, для исключения подлога. Нам предоставляли клинические данные из Москвы, Санкт-Петербурга и многих других городов. Далее, исследование должно быть «ослепленным». То есть любой исследователь, конечно, хочет, чтобы у него все получилось, и очень сложно устоять от соблазна что-то подтасовать. Уже полученные результаты мы сопоставляли с данными клинических центров: угадали — не угадали.

Многие центры, которые нам предоставляли эти данные, мягко говоря, сильно сомневались, что у нас что-то получится. Говорили: «Ребят, мы понимаем, там Америка работает… А вы там в Челябинске что-то с Новосибирском делаете». А вот да, сделали, получилось!

— А сколько лет вы работали над этим проектом? Тесты уже используются?

— С 2017 года. Продукт готов. Но для того чтобы он стал доступен в любой клинике, необходимо провести завершающие испытания — клиническую апробацию. Поэтому на сегодня данный продукт производится в рамках научных исследований.

Например, мы сейчас поставляем наборы реактивов и программное обеспечение в ведущий эндокринный центр России — Эндокринологический научный центр. В Челябинске это тоже возможно сделать в наших лабораториях. Но чтобы это использовалось широко, нужна регистрация медицинского изделия и регистрация проведения самой клинической апробации и так далее. Плюс тут есть подводные камни. По сути дела, наша технология может привести к тому, что немало хирургов останется без работы. Представляете, сократить количество операций на 80%— это мало кому понравится. Поэтому пока внедряем это с большим трудом.

— Вы уже восемь лет работаете над этим тестом — это огромный срок. Что было самым сложным?

— Найти, объединить, убедить коллег — на это, конечно, ушло много времени. И когда они увидели, что это действительно работает, а это произошло буквально в последние полгода-год, тогда у нас все стало развиваться гораздо быстрее.

Работа закипела, но мы столкнулись уже с другой проблемой: нам нужна хорошая материально-техническая база. По сути дела, мы эти исследования делали не у себя в Челябинске, а отправляли в научные лаборатории в другие города. Чтобы создать серьезный центр генетических исследований, который мог бы дальше на потоке делать множество других исследований, нужна современная хорошая лаборатория с ДНК-секвенаторами, с хорошим аналитическим лабораторным оборудованием. Сейчас это главная сложность. Будут деньги — все пойдет еще в разы быстрее.

— Давайте представим: человеку сделали пункцию щитовидной железы, но не могут точно сказать, рак это или нет — «серая зона». Что же делать такому пациенту, как получить ваш тест?

— Все-таки заключение, нужна операция или нет, дает врач. Тест — это лишь одно звено в принятии решения. Там могут быть другие вопросы: размеры узла, компрессионный синдром, гормональный фон и так далее. Чтобы провести это исследование, должен направить врач. Допустим, ко мне если придет пациент, я взвешу все «за» и «против» и скажу: вот вы пришли за вторым мнением, можно обратиться сюда, в такую-то лабораторию, и потом мы еще раз все взвесим и решим: наблюдаемся или удаляем.

То есть на это исследование должен направлять врач, это не должно быть услугой: ах, давай-ка я пройду, проверю. Это беда нашей сегодняшней медицины, когда человек из пациента превратился в заказчика, он идет в лабораторию, сам себе анализы выписывает, таблетки себе назначает. В результате, конечно, ничего хорошего из этого не выходит.

— Над чем вы — коллектив ученых Южно-Уральского государственного медицинского университета — работаете сейчас?

— Рак щитовидной железы — звучит страшно, а на самом деле это один из самых безопасных видов рака. Тут больше решается проблема избыточного лечения. Есть значительно более агрессивные опухоли. Мы совместно с заведующей отделением онкологии ЮУГМУ Ириной Сергеевной Куракиной сейчас начали исследование по диагностике рака печени. Там счет идет на месяцы, даже на недели, поэтому чем раньше найдешь, тем эффективнее сможешь помочь.

Патология нечастая. Но у нас в клинике есть референсный центр по опухолевой болезни печени, и мы уже смогли набрать определенный пул пациентов. Результат уже есть. Когда мы отправляли первые данные нашим генетикам, они говорили: «Серег, ты опять что-то придумал? Тут явно ничего не получится — по плазме найти рак…»

— По плазме? То есть по крови?

— Да. Я говорю: «Давайте проверим». И вот он мне звонил и говорит: «Слушай, реально получается! Давай дальше!» Мы поверили в себя. И дальше хотим изучать колоректальный рак тоже.

— Сергей Анатольевич, что мы можем порекомендовать нашим слушателям для профилактики любого из видов рака?

— Единственный известный фактор, который может спровоцировать появление рака — это ионизирующее излучение. Мы надеемся, что с нами в ближайшее время никакая катастрофа не случится. Если случится, начинайте принимать йод. А так — что-то не есть, чего-то не делать, не сквернословить… — поверьте, не поможет. Что бы вы ни делали, что бы вы ни ели, как бы вы себя ни вели, если у вас произойдет определенное изменение генетической информации, мутация как совершенно случайная вещь, он разовьется. То есть тут от нас, к счастью или к сожалению, ничего не зависит.